Двадцать седьмое января, ленинградский день Победы, он особенный для каждого петербуржца. Об этой памятной войне мы никогда не забываем и храним в сердце память о тех, кто не жалея себя, положил на алтарь Победы жизнь, ради своих близких и родных, ради будущих поколений.

Люди – хранители живой памяти той страшной войны. Но есть та память, что писалась на бумаге, строка к строке – тихий, слабый отголосок боли и страданий… Поэзия блокадного города – свидетельство времени, истории, жизни и души человека. Стихи той поры разные: одни полны героизма и пафоса, зовут к борьбе и подвигу; другие – бесхитростные и немногословные, но такие точные и пронзительные, что западают в душу. Юрий Воронов был совсем мальчишкой, когда началась блокада. Он хлебнул сполна горечи утрат и мученических тягот ребенка в осажденном городе. Проявил, как и многие подростки, недетское мужество, был награжден медалью «За оборону Ленинграда»: «В блокадных днях / Мы так и не узнали: / Меж юностью и детством / Где черта?…/ Нам в сорок третьем / Выдали медали/ И только в сорок пятом — / Паспорта». Мое  знакомство с творчеством Ю.П. Воронова произошло в школе. По традиции в честь павших в годы блокады проводился День памяти, старшеклассники рассказывали младшим о тех страшных днях.  Тогда в зале стояла удивительная тишина, казалось, каждый проникся душевным состраданием к героям и мученикам. Звучали стихи Ольги Берггольц, строки дневника Тани Савичевой, документальные рассказы о Дороге Жизни, истории о блокадном зоопарке, где служители самоотверженно спасали обезьян и бегемотицу Красавицу. Но стихи Юрия Воронова, звучали особо: лаконичные, простые, но за ними реальные образы войны и блокады. Аскетичность  строк объясняется просто: не было сил писать длиннее, плести сложный поэтический узор. От его строк веет духом блокадного города: воем сирен, взрывами, голодом и леденящим душу холодом. Но именно в этой кажущейся простоте чувствуется надежда на стойкость человеческого духа, которую ничто не сможет сломить: «Мы знаем:/ Клятвы говорить не просто./ И если в Ленинград ворвется враг,/ Мы разорвем / Последнюю из простынь/ Лишь на бинты,/ но не на белый флаг!»

Стихи блокадного подростка во многом автобиографичны и потому абсолютно точны. Отец служил в Кронштадте, мальчик жил с мамой, бабушками, с маленькими братом Александром и сестрой Людмилой, родившейся в октябре 1941 года. Будучи уже взрослым и состоявшимся человеком, поэт нашел в бумагах отца четыре своих письма из блокадного города, в которых описывается жизнь семьи. Они опубликованы, в них та же простота и краткость, не исключающая пронзительных деталей: «Кенар, не смотря на поздний вечер, распелся… Алик [младший брат] каждую минуту просит есть, да нечего дать» — письмо датировано13 ноября 1941 года. Вскоре семью Ю. Воронова постигло горе – в дом попал снаряд. Мать и бабушку откопали сразу и спасли, а трехлетнего брата и полуторамесячную сестренку — нет. Каким тяжким грузом легло это на сердце мальчика, ушедшего в это время из дома, можно почувствовать в стихотворении «Младшему брату»: «…Эту бомбу метнули с неба/ Из-за туч / Среди бела дня… / Я спешил из булочной / С хлебом. / Не успел. / Ты прости меня». Вместе с отцом, добравшимся из Кронштадта, раскапывали завал руками, хотя надежды уже не было. Хоронили малышей тоже вдвоем: «Я забыть / Никогда не смогу / Скрип саней / На январском снегу… / Будто все это / Было вчера… / В белой простыне — / Брат и сестра…». Поход в школу для ленинградских детей стал сродни подвигу, ведь смерть могла застать и там.  Стихотворение «В школе» стало хрестоматийным: «Девчонка руки протянула/ И головой -/ На край стола…/ Сначала думали — / Уснула, / А оказалось – / Умерла». Однажды юный поэт был ранен, засыпан осколками стекла, потом оказался в госпитале. В стихах он выразил совсем недетские наблюдения: «Врач опять ко мне / Держит путь:/ Так бывает, когда ты плох…/ Я сегодня боюсь уснуть, / Чтобы смерть / Не взяла врасплох».

Что может быть более противоестественным, чем юный человечек, стоящий одиноко перед лицом смертельной опасности? Страшно и горько. Дети и подростки оказались тогда более беззащитными и уязвимыми: взрослый человек хотя бы понимал, что происходит, ребенку было не осознать нависшую угрозу. «Опять фанера хлопнула в окне,/ И старый дом от взрыва закачался. / Ребенок улыбается во сне./ А мать ему поет / О тишине, / Чтоб он ее/ Потом не испугался». Только в 1944 году у Ю. Воронова появляется строка: «Я не хочу в стихах грустить!». Казалось, чем ближе Победа, тем ярче и радостней должен звучать стих. Но не отпускала поэта приглушенная скорбь: «Обстрел / Покоя больше не нарушит, / Сирены / По ночам не голосят…/ Блокады нет. /Но след блокадный/ В душах –/ Как тот /Неразорвавшийся снаряд».

Юрий Воронов прожил долгую, насыщенную другими – яркими и мирными событиями, жизнь… Были новые стихи, проза, публицистика. Но для меня он навсегда остался четырнадцатилетним блокадным летописцем, серьезным и строгим. Его стихи, часто цитируемые, звучащие на разных сценах и трибунах, не позволят окутать забвением подвиг ленинградцев, не давших задушить в человеке человеческое. «Нас немцы называют «мертвый город»./ Но где, когда/ Был мертвым нужен стих?/ А здесь — / Сквозь грохот бомб и лютый холод — /  Он, / Славя павших,/ Жить зовет живых».

Средняя оценка 0 / 5. Количество оценок: 0

Поставьте оценку первым.

Сожалеем, что вы поставили низкую оценку!

Позвольте нам стать лучше!

Расскажите, как нам стать лучше?

1004

Закажите такую же работу

Не отобразилась форма расчета стоимости? Переходи по ссылке